[B]К[/B]андидат богословия, по имени М., был со мною знаком, посещал меня часто и показывал мне свои проповеди, написанные в евангельском духе. Я знал, что он иначе думал, нежели писал, жил совершенно по светски и своими разговорами старался совратить с пути истины слабоверных христиан. Я сблизился с ним, в надежде привлечь его на сторону правого дела и побудить его, по возможности, приязненнее отзываться о Евангелии. Наконец, он просил у меня позволения говорить по временам проповеди. Я охотно позволил, но под двумя условиями: во первых, чтобы он предварительно давал мне для просмотра свои проповеди, и, во вторых, чтобы он перестал быть первым танцором на всех балах, потому что эти два занятия по духу евангельскому несовместны. Он дал мне честное слово более не танцевать, так как он сам видел, как мало действия оказывала бы проповедь, если бы проповедник поступал так противно Господу и Его апостолам. Но когда я узнал, что он слова своего не держит, чего он и сам предо мною не мог отрицать, то и я взял назад свое условное позволение. Тут он открыто стал ко мне враждебен, и вредил мне между прихожанами, сколько мог.
Наконец услышал я, что уже 8 дней, как он опасно болен. Тотчас поспешил я к нему, но нашел его на ногах и с ним несколько его друзей, моих противников. Я спросил его по дружески, зачем он мне не дал знать о своей болезни, тем более, что он находился в опасном положении. Он отвечал: «Да, я был действительно опасно болен, но я взял другого доктора, и мне теперь лучше». Это было в воскресенье вечером.
В понедельник посетил я его вторично и опять нашел его не в кровати, но уже в бреду. Он узнал менятотчас, но стал ругать, и тут вышло наружу все, что было у него против меня на сердце. Я не возражал ему и вскоре удалился. Во вторник утром у меня были похороны по соседству; сюда же пришла от М. женщина за вторым врачем. Надгробная проповедь была уже начата. Я не мог, следовательно, тотчас идти и должен был отложить мое посещение до возвращения с кладбища.
Возле его дома встретил я его врача, который вскричал мне: «Вы спешите, без сомнения, к М.? Не идите, он весьма опасно болен, почти безнадежен; ваше посещение повредит ему». - «Если это так, - возразил я, - то я должен посетить его, чтобы согласно моей обязанности сделать для его души то, что вы делаете для его тела». М. узнал меня, протянул мне руку и отвечал утвердительно на вопрос: желает ли он причаститься? Вскоре за тем принесен был сосуд с святыми дарами; но мне очень трудно было получить от больного сколько-нибудь ясные ответы на необходимые вопросы, и я должен откровенно сознаться – только великая уверенность моя, что всеведующему Сердцеведцу достаточно и одного вздоха, так как Он не хочет, чтобы и одна душа погибла, и также опасение, чтобы друзья его не подум али, что я из ненависти не хотел дать ему причастия, побудили меня совершить это священнодействие. Тут сделались с М. страшные корчи, он кричал, охал, стонал так жалостно, что нельзя было слушать его без ужаса и глубокого сострадания. Все мои молитвы, мольбы и борение с Богом казались тщетными. Его состояние было так ужасно, что двое из друзей его, бывшие здесь, к сожалению, совершенно неверующие, воскликнули, глубоко потрясенные: «Господин пастор, хотя бы не было ни церквей, ни проповедников, то мы бы все-таки обратились – такою страшною смерть мы себе никогда не представляли!»
К сожалению, это впечатление было у них непродолжительно, и недавно, когда я одному из них, в присутствии многих, напомнил эти слова, то хотя он не отрицал их, но его смех при этом показал, что он эабыл их.
Более суток продолжалась эта раздирающая сердце борьба, пока наконец несчастный, с страшным криком, не испустил дух под моей молитвою; и после его смерти лицо его было разительно искажено.