[SIZE=14pt]Предисловие от издателя "Типография Императорской Академии Наук"[/SIZE]
[I]Предлагаемый труд заимствован из книги, ныне весьма редкой, появившейся в 1845 г. в Лейпциге, под следующим заглавием: "Из бумаг покойного проповедника и советника консистории в Харькове И. А. Розенштрауха". Мы перевели из нее, с небольшими сокращениями, ту только часть, которая показалась нам наиболее занимательною и важною.[/I]
[I]Личность Розенштрауха, замечательная сама по себе, имеет для нас еще особенный и нтерес: покойный пастор жил и умер в России, все время своей с лишком двадцатилетней пасторской деятельности провел он в одном из наших губернских городов, умел заслужить любовь высокое уважение не только своих прихожан, но можно сказать, целого города, где и теперь еще, почти тридцать лет спустя после его смерти, помнят его и с почтением произносят его имя.[/I]
[I]Нельзя не упомянуть здесь того замечательного обстоятельства в жизни Розенштрауха, что уже в зрелом возрасте (пятидесяти лет) почувствовал он влечение к изучению богословия. Выдержав требуемый экзамен и получив место пастора, он разделил между детьми почти все свое, довольно значительное, состояние, оставив себе только необходимое для существования, и все обязанности свои затем исполнял безвозмездно до самой кончины.[/I]
[I]"Розенштраух, - так описывает покойного один из его друзей доктор Блументаль, - был одною из тех не совсем обыкновенных личностей, с которым нельзя встретиться и разойтись равнодушно. Видевший его и говоривший с ним хоть раз - получал к нему симпатию или антипатию, но, наверное, не оставлял его равнодушно. Его богатая опытностью жизнь выработала в нем твердый и определенный во всех отношениях характер, и христианство, принятое таким энергическим характером, также высказалось в нем определенно и полно и тотчас же сделалось средоточием всей его духовной жизни и деятельности. Что он чувствовал и думал, то он и высказывал каждому без утайки, и потому естественно должен был сделаться "для одних запахом смертоносным на смерть, а для других запахом живительным на жизнь" (2Кор.2:16), смотря по нраву тех, с кем он имел дело.[/I]
[I]Жизнь его здесь была в полном смысле слова жизнью странника в дали от его любезного отечества. Тихая, но непреодолимая тоска по по родине, по его небесной отчизне, до того владела всею его душою, что он действительно потерял всякое чувство к чисто мирским отношениям и обстоятельствам земной жизни. Потому-то столь многие, которым такой образ мыслей казался странным и непонятным, судили о нем совершенно ложно и считали его холодным, бесчувственным человеком, который не трогается несчастием ближнего, - между тем, как сердце его билось горячей любовью к каждому и он охотно и с радостью, кажется, пожертвовал бы жизнью для спасения заблудшей души. Конечно, на все житейские неприятности и несчастия другими глазами смотрел он, нежели дети мира; его сердце действительно недоступно было печали о какой-либо временной потере, ибо в каждом временном страдании видел он средство благодати Божьей к обращению грешника и радовался тому втайне, в то время как другие унывали и плакали. Но этот небесный образ мыслей ни мало не приводил его, однако же, к праздному, созерцательному бездействию, - напротив, он отличался самым точным выполнением всех обязанностей своего звания и поступал в этом отношении с такою добросовестностью, что возбуждал невольное изумление и каждому мог служить примером.[/I]
[I]Многочисленные опыты жизни, исполненной треволнениями, освященные христианством, образовали в нем житейскую мудрость, - парадоксальную на мирской взгляд, единственно верную для просветленного ока.[/I]
[I]"Пока человек, - говорил он часто, - относительно временного все еще надеется или боится, дотоле не может он быть истинно счастлив, ибо сердце его, волнуемое то надеждою, то страхом, не знает истинного покоя".
[/I][I] Одна только была у него надежда: получить вечную жизнь, и один только страх одушевлял его: страх прогневить Господа - все же временное почитал он нестоящим надежды или страха, ибо он раз навсегда отдался в милующую отеческую руку Божию, в твердом убеждении, что она устроит его временную судьбу так, как того наиболее будет требовать спасение его души; перед этой небесною целью исчезало у него всякое временное желание, как легкий утренний туман пред восходящим солнцем! Мысль о смерти не покидала его ни на минуту. Утром, пробуждаясь, он думал, не шутя, что это будет последний день его земной жизни; вечером, отходя ко сну, он думал, что уже не увидит более света солнечного, и таким образом жизнь его была постоянным приготовлением к смерти.Ни одного дела, которое он мог окончить сегодня, не откладывал он поэтому до завтрашнего дня, для которого у него вообще не было никаких определенных планов, ибо он уверен был только в настоящей минуте. Потому -то и никакое беспокойство о близком или отдаленном будущем не могло закрасться в его сердце; весь нераздельно он жил в настоящем, и сорвал таким образом не один его душистый цветок, оставляемый без внимания тем, кто жадно гонится за плодами будущего, и так часто теряет то и другое.
[/I]
[I] На людей он никогда не полагался, равно как и никогда людей не боялся. "Мой лучший друг, - говорил он часто, - станет виновником моего несчастия, а мой заклятый враг - виновником моего счастия, коль скоро Господь так определил". Он охранен был таким образом от тех разочаровний, которым столь многие подвергаются, строя свои планы на людских обещаниях и испытывая двойную скорбь, видя себя обманутыми и в своих надеждах, и в своем доверии к людям. Тем не менее сердце его было совершенно свободно от недоверия к людям; он ни мало не сомневался в чистоте намерений того, кто делал ему какое-либо обещание, только не строил на нем ничего, очень хорошо зная, что ежеминутно могли случится обстоятельства, которые, и при наилучшем желании, могли сделать невозможным исполнение данного обещания.[/I]
[I]Розенштраух был превосходный проповедник и еще лучший духовный отец. Посещений, требуемых светскими приличиями, он не делал никогда, но если заболевал кто-либо из его прихожан, то он немедленно являлся, даже без призыва, и охотно оставался у постели больного, окруженный его родными и домашними, поучая как больного, так и здоровых своею любвеобильною речью. Пока длилась болезнь, навещал он больного так же правильно, как и врач, и оставлял его не прежде, как по совершенном выздоровлении его. С какой любовью и кротостью говорил он с больным, как умел он незаметно навести его на мысль о предстоящей ему, быть может, кончине, с какою спокойною, твердою верой молился он, как умел он пользоваться малейшим обстоятельством для своей святой цели! И зато, как щедро он был вознаграждаем за свою верность и любовь![/I]
[I]Нижеследующие замечательные опыты и наблюдения Розенштрауса у одра умирающих были им самим записаны и собраны воедино, с присоединением некоторых замечаний и пояснений.[/I]
Санкт-Петербург, 1863