[B]В[/B]сего удивительнее мне те умирающие, которые утверждали, что видят Господа, и даже рассказывали, что Он говорил. Я не стану решать, насколько они действительно видели и слышали, но когда уже не осталось надежды на выздоровление, конечно, каждый христианин пожелает быть окруженным подобными приятными видениями, которые облегчают ему переход из этой жизни и наполняют его радостною надеждою того, что ожидает его в вечности, нежели, с несказанною тоскою видеть приближение неотвратимой смерти, уже здесь предвкушая муки ада и наяву и во сне быть мучимым страшными видениями – чему я также видел многие примеры и расскажу их потом.
Я довольно пожил в свете и знаю, как он судит о так называемых видениях; помню еще слишком хорошо, как я сам о том думал, потому мне и в голову не может прийти приводить здесь доказательства в пользу возможности или достоверности подобных видений. Верующий в Библию никогда не допустит, что рука Господня сократилась и что Он не может сделать теперь того, что Он делал прежде. Хотя довольно нам Моисея и пророков, и блаженны невидевшие, но уверовавшие; - но если вера пребывает твердою до конца, если верующие нимало не сомневаются в обетованиях вечной жизни, если «разрешиться и быть со Христом» (Фил.1:23) делается сердечным желанием, и блага мира являются в настоящем их свете, а заслуга Иисуса ценится выше всего, когда наконец, все мысли и желания постоянно направлены только на Возлюбленного, Который «прежде возлюбил нас» (1Ин.4:19) и Которого вскоре надеешься увидеть «как Он есть» (1Ин3:2), - что удивительного, что с Ним и о Нем говорят так, как бы действительно видели Его пред собою? Таково блаженное состояние некоторых верующих на одре смерти, - я вовсе не хочу этим сказать, что то, что умирающие выдавали мне за виденное или слышанное ими, было только обманом чувств или мечтою воображения. Каждый может думать о том, как хочет. Но я грубо погрешил бы, если бы, из боязни быть осмеянным, скрыл истину, сообщение которой может и других побудить сделать наблюдения над тем же предметом и найти, быть может, еще более того, что мне милость Господня дала увидеть и услышать ; ибо то, чему мне удалось быть свидетелем, без сомнения, не единственные случаи этого рода. Но многое зависит от того, кто окружает умирающего!
Перчаточник Г. Много лет страдал внутреннею болезнью, которая причиняла ему жестокие страдания и наконец сделала его неспособным к работе. Я познакомился с ним уже в городской больнице, где он и святое причастие принял. Начальник этого заведения, в угоду мне, клал больных евангелического исповедания по возможности вместе. Через это больные могли взаимно друг друга утешать и назидать и могли пользоваться посещением священника. Всякий раз, когда я приходил, сообщал он мне меткие замечания о душевном состоянии своих соседей что весьма облегчало мне исполнение моей обязанности, указывая, как должно мне говорить и вообще обращаться с тем или другим.
Однажды он сказал мне: «еще один немец пришел, но я не знаю его», - и он указал мне на кровать его в отдаленном углу комнаты. Я подошел к новому гостю, поклонился и хотел спросить о его здоровье, но он предупредил меня, воскликнув грубо: «Я католик, и вам нет до меня дела!» Я отвечал ему ласково, что я вовсе не имею намерения обратить его к евангелическому исповеданию, но хотел только изъявить ему свое участие как больному и предложить ему, в чем могу, свои услуги. Но он оставался холодным и упрямым и не снял даже потом своей шапочки во время молитвы, хотя это делали обыкновенно больные православного исповедания, когда силы их им то позволяли. При последующих посещениях однако же стал мой католик не только ласковее, но и подзывал меня к своей кровати, и с обнаженною головою и сжатыми руками внимал молитве или другим священнодействиям. С бедным Г. между тем делалось все хуже, страдания его усилились, и от него пошел такой такой нестерпимый запах, что больные просили перевести их в другую комнату. Его покорность и терпение возрастали в то же время столь заметно, что приводили в удивление даже главного доктора П., увеличивали его участие к больному и побуждали делать все возможное для облегчения страданий его. Теперь в целой палате остались только двое: Г. и тот католик – сапожный подмастерье (я забыл, к сожаленью, его имя).
За восемь дней до смерти Г. простился со мною и этот последний; он выздоровел и хотел выписаться в субботу. Я просил его навещать меня, что он и обещал мне, но в понедельник утром я нашел его еще в больнице. Я выразил ему свое удивление, видя его еще здесь. «Я остался, чтобы только дождаться вас – отвечал он, – прислужники совсем не смотрят за бедным Г., потому что боятся заразительного запаха, исходящего у него изо рта, и когда подают ему декокт ((отвар лекарственных трав) единственное, что он мог еще принимать), то так спешат, что более попадает ему на грудь, нежели в рот, тогда как он и без того с трудом и только понемногу зараз может глотать, но тем чаще ему хочется пить». Тут он показал мне отрезанный кусок чубука, которым он помогал пить больному: набрав в рот декокту и наклонившись к страдальцу, он, при помощи чубука, старался пропустить ему жидкость в горло. «Воистину, ты милосердный самарянин», - сказал я и пошел тотчас к начальнику больницы попросить его, чтобы он позволил этому благородному человеку остаться в заведении до кончины кроткого страдальца Г., хотя собственно его, как совершенно здорового, следовало бы уже выпустить. Я без труда получил это позволение, и теперь этот великодушный человек мог с дроброй совестью продолжать начатое им дело любви, не выдавая себя за больного и не прибегая таким образом ко лжи. Г. принял еще раз святое причастие, и я отважился обнадежить его, что он не оставит этого мира, не увидев Господа столь же близко, как некоторые особы, которых я называл ему и которых он лично знал.
Сознаюсь пред Богом, что после нескольких сделанных мною опытов в этом роде подобное обнадеживание я считал тогда совершенно уместным и нимало не дерзким. С опытным товарищем я не мог тогда посоветоваться и следовал только тому, что я часто замечал у умирающих с радостною верою. Всю следующую неделю больной лежал тихо с закрытыми глазами, но слышал все, как это я мог заметить при молитве моей, и отвечал на мои вопросы. В пятницу он, казалось, близок был к концу, и уходя я попросил послать немедленно за мною, когда с ним станет хужже. В субботу и воскресенье я не был в больнице, но зато тем ранее пришел в понедельник. Уже внизу сказал мне привратник: «Кажется Г. скончается в эту ночь, - вчера еще началась предсмертная борьба». То же повторил мне и сапожный подмастерье, когда я вошел в комнату больного, прибавив, что со вчерашнего дня он ничего не видит и не слышит. Я подошел ближе, стал молиться и мне показалось что он уже не так тяжело дышал и даже как бы сделал усилие сложить руки на молитву; я стал тогда говорить громче и медленнее и, окончив, спросил его: «Понял ли ты меня, любезный Г.?» Вместо ответа, к величайшему удивлению нашему, произнес он громким и твердым голосом, хотя обыкновенно говорил тихо: «Серебряные виноградные лозы, золотые грозды – и прекраснейший Садовник простирает ко мне Свои объятия! Ах, если бы вы могли все это видеть!» И с этими словами он тихо испустил дух.
Сознаюсь, что это послужило великим укреплением моей вере и побудило меня, много лет спустя, дать подобное обещание одной больной, кончину которой я расскажу ниже. Оба они оставили мир, не чувствуя ни малейшего страха и горечи смерти, и здесь уже предвкушая ожидавшее их блаженство.
Но что в предсмертные минуты и устрашающие адские представления могут происходить в душе человека, потерявшего уже слух и зрение, но сохранившего еще полное сознание – показывает следующий случай.