[SIZE=11pt][FONT=Tahoma,Geneva]***
Но есть также души, которые уже с раннего возраста воспитываются Богом для Его Царства. Они подобны скороспелому плоду, который срывается прежде, нежели червь коснется его.
[B]С[/B]естра вышеназванного юноши П. фон Н. много лет еще после конфирмации посещала воскресные уроки Закона Божия для детей, ничем не отличая себя от них. Наконец она сделалась невестою, и свадьба ее приближалась, но тут она начала прихварывать, и я навещал ее по врменам. На расспросы свои узнал я, что она по временам сильно кашляет; впрочем она ходила и казалась иногда совершенно здоровою. Раз удалось мне встретиться с ее врачом и поговорить с ним наедине; от него услышал я, что она неизлечимо больна скоротечною чахоткою, ни каком случае не проживет долго. Тут удвоил я свое внимание и свои посещения и часто наводил разговор на вечность. В середине великого поста попросила она меня причастить ее. «К чему это, любезная моя П.? – сказал я. – Через недель твои воспитатели (она была сирота и жила у благочестивых друзей ее умерших родителей) будут причащаться вместе со всеми, тогда и ты пойдешь с ними и большую получишь благодать». Но она настаивала, и нельзя было заставить ее отказаться от ее желания. Тогда отвел я ее в соседнюю комнату: «Послушай, П., - сказал я, - ты знаешь, что я не люблю частных причащений, разве что мне приходится причащать больных и отъезжающих; и так, если ты можешь решиться принять святое причастие как больная или даже как умирающая, то я дам тебе его». Она обняла меня, смеясь и плача. «Вы угадали сокровеннейшую мысль моего сердца! – воскликнула она. – Да, именно так хочу я принять его». – «Хорошо, - сказал я. – Завтра же, если угодно Богу, совершится это; приготовься к святому действию как должно». На следующий день причастил я ее как умирающую: я знал, что она скоро умрет, хотя она ходила еще и занималась своими делами. С этого дня сама она наводила всякий раз разговор на жизнь и надежды христианина в вечности.
Когда она слегла в постель, то я стал навещать ее ежедневно, и она говорила о своей смерти так, как бы иная невеста о своей свадьбе. После Пасхи пришел жених, ничего еще не знавший о ее положении; тут она сама объявила ему, что теперь она невеста Иисуса Христа, и потому не может уже быть его женою. Она простилась с ним, и крупные слезы выступили у нее на глазах. «Тебе тяжка была эта разлука?» - спросил я. «Нет, право нет; но мне жаль было его бедного, потому что он, казалось, любил меня!» - отвечала она. Все радостнее думала она о своей кончине, о своем отшествии к Иисусу, к Которому сердце ее полно было любви.
Наступили прекрасные, ясные весенние дни, и любезная больная как бы возродилась к жизни. Тут я опять выискал случай поговорить с врачом. Он уверял меня, что это последние вспышки потухающего пламени, и что она каждый день может умереть. Через несколько дней оба мы сошлись у ее постели; она сидела на кровати, щеки и уста пылали румянцем, черные глаза ее сверкали, и она казалась олицетворением здоровья. «Ну, сударыня, - начал доктор, - теперь мы взяли верх: в эту прекрасную весну вы скоро выздоровеете, будете гулять, совершенно поправитесь, и мы отпразднуем вашу свадьбу!» Она посмотрела на него с удивлением, потом на меня, как бы ожидая, что я скажу на это. Помня, что сказал мне врач еще за три дня пред тем, и боясь, чтобы вновь блеснувшая надежда выздоровления не утруднила ее последующей предсмертной борьбы, я с казал: «Господин профессор, к чему обманывать мою любезную П.? Смерти она не боится, к ней она готова, зачем же причинять ей новую борьбу, которая могла бы сделаться опасною для ее душевного спокойствия?» Доктор сильно вспылил, стал мне выговаривать жесткими словами и спросил наконец, кто дал мне право отказывать в жизни его больным? Я оставался спокоен, не мог, конечно, сослаться на собственное недавнее уверение, и отвечал только: «Я не отказываю ей в жизни. Но если ваш долг – заботиться об исцелении ее тела, то на мне лежит еще большая обязанность содействовать спасению ее души. Я знаю, что подобные разговоры не пугают и не тревожат любезной П.; станем каждый делать свое, и если Бог благословит ваши медицинские средства, то и П., и я вечно будем вам за то благодарны». П. сказала: Оставьте его, господин пастор; я знаю свое положение и благодарю вас за ваше желание остеречь меня от напрасных надежд». Доктор ушел, ворча на меня; но сознался мне потом после смерти ее, что никак не поверил бы, чтобы молоденькая девушка могла быть доведена до такой степени покорности воле Божией.
В среду на той же неделе я был позван эстафетою в соседнее местечко. Я пошел к моей дорогой больной. «Любезная П., - сказал я, - я должен сообщить тебе нечто, быть может, неприятное для тебя, и обращаюсь ко всей твоей вере и твоему твердому упованию на единую помощь Господа: я должен оставить тебя на несколько дней». Две крупные слезы выступили у нее из глаз. «Где же твоя вера? – сказал я. Разве тебе мало Его, твоего Иисуса, и тебе еще нужны руководители, кроме Него? Что могу я для тебя, если вера твоя в Него недостаточно сильна? И если Господь с тобою, кого тебе еще нужно? Ты умеешь Его искать и знаешь, как верою и молитвою найти Его. Быть может, на то Его воля, чтобы я оставил тебя теперь для того, чтобы в решительный час не было третьего между Ним и тобою». Я знал ее и не ошибся. Вера ее оправдалась; она не только стала спокойна, но и обещала мне не тосковать по мне, не думать, что мое присутствие могло бы ей помочь, но во всех нуждах своих обращаться к Господу и на Него одного полагаться. Она сказала это с такой твердостью и спокойствием, что привела меня в величайшее изумление, потому что доселе она дождаться не могла часа, в который я обыкновенно навещал ее. (И она сдержала свое слово, и после моего отъезда даже и имени не произнесла.) Тут помолился я с ней и благословил ее именем Господа. Все приемы ее были так торжественны и вместе полны любви, что я, восхищенный тем, сказал ей: «Если бы Господь отозвал тебя в мое отсутствие, то ты не вкусишь горечи смерти; и если вера твоя такова, как я предполагаю, то ты будешь удостоена еще до отшествия из этой жизни зреть Господа, подобно многим другим, столь же верующим, как и ты, которых я знал! Первое обещаю я тебе наверное, во втором я могу тебя только обнадежить». Сознаюсь откровенно, что и этого мне не должно было бы говорить; ибо обманутая надежда могла повергнуть ее в большую опасность и затруднить ее предсмертную борьбу. – Но так как я пишу правду, то и не могу того умолчать; впоследствии, впрочем, я никогда уже того не делал. Тогда же я еще не видел опасности, какую могло повлечь за собою возбуждение подобной надежды.
В субботу, на третий день моего отъезда, больная чувствовала себя, в ее положении, очень хорошо и ела с большим аппетитом. После обеда легла она в постель и попросила запереть ставни. Ее воспитательница, встревоженная этим, хотела остаться с нею, но она не позволила ей. Тогда она стала наблюдать за нею сквозь двери, и увидела, что она молилась. Когда она снова приказала открыть ставни, то воспитательница ее вошла к ней и села у окна. Тут П. имела приятное видение и думала, что мамаша ее видит и слышит то же, что и она. Та не противоречила ей и не хотела расспрашивать, что она видит и слышит; но по взору ее и всему корпусу, обращенному в одно место комнаты, могла она заметить, что П. казалось, что она там что-то видит и также что-то слышит оттуда. Как долго это продолжалось, воспитательница ее не могла точно заметить. П. была теперь весела, чувствовала себя хорошо, ходила и за ужином кушала с аппетитом. В 10 часов простилась с нею ее воспитательница, но в полночь зашла к ней наведаться. Она нашла П. сидящею на постели; она уверяла, что ей очень хорошо; воспитательница ее уговаривала ее лечь опять в постель, но та возражала, что она все равно не может заснуть. Тут П. попросила ее пропеть вместе с нею несколько церковных песен, известных им обеим, и сама назвала их, между прочим эту: «Я бедный человек, я бедный грешник», и другие тому подобные. Спустя час воспитательница ее хотела уйти, но П. спросила тут? «Мамаша, не можете ли вы также и благословить меня?» Та отвечала: «Конечно, могу, но не так, как пастор; я должна сказать: «Господи, благослови и сохрани нас!» Так и сделала она и хотела уйти. Но П. опять воскликнула: «Мамаша, а Отче наш?» Та стала говорить его; П. повторяла за нею каждое слово громко и явственно, сказала также аминь, и с этим словом скончалась. Она не вкусила горечи смерти, ибо не испытала ни мучительного страха смерти во время болезни, ни малейшей предсмертной борьбы. То, что она видела, или казалось ей, что она видит и слышит, принесло ей, по крайней мере, ту великую пользу, что веру ее укрепило и приготовило ее к столь завидной кончине.
[/FONT][/SIZE]