[SIZE=11pt][FONT=Tahoma,Geneva]Правильное, ясное обучение закону Божию в молодости оказывает свое действие в течение всей жизни или, по крайней мере, с редкими только исключениями, на одре смерти. Обетование Божие: Не изыдет слово Мое бездейственным (Ис.55:11) – оправдывается постоянно на тех, которые часто в течение многих лет жили вдали от Господа и были даже поносителями и врагами Христа; ибо божественная искра, кажущаяся совершенно потухшею, быстро разгорается в яркий пламень веры, когда огонь скорби коснется ее.
[B]Р[/B]аз пришел ко мне портной Х. и просил рекомендовать ему искусного хирурга, чтобы сделать операцию над его шейною опухолью. Я посоветовал ему пойти лучше в общественную больницу, где, с меньшими издержками, он найдет более ухода и медицинской помощи. Он послушался меня, и помещен был в одной палате с земляком, саксонцем, безнадежно больным. Последнего знал я еще прежде и часто навещал его, ибо он находил великое утешение в слове Божием, и весьма усердно готовился к близкой своей кончине. Х. был холоден, и более заботился об исцелении своего тела, нежели души. Но пока он готовился к операции, не только увеличилась первоначальная опухоль, или правильнее нарост, бывший у него на шее, но и по всему телу появилось множество больших и малых яйцеобразных наростов. Теперь нечего было и думать об операции, и его можно было пользовать только внутренними средствами. Дыхание сделалось ему очень трудным, и шея его стала толще головы. Он худел и не мог лежать, потому что опухоль грозила задушить его. Также трудно было ему принимать и пищу, а дыхание его походило на скрип неподмазанного колеса. Тут стал он внимательнее прислушиваться к моим беседам с чахоточным Г., часто и сам вмешивался в них, и всякий раз, когда я уходил, просил меня возвратиться скорее. Г. услаждался и укреплялся часто святым причастием, которое я ему охотно и подавал; наконец и Х. пожелал причаститься. Он попросил у меня также Библию и собрание церковных песен, что я ему и принес; он читал их целый день, как сказывал мне потом Г., страдания его умножались и доктора думали, что он скоро задохнется. Он же бранил их, утверждая, что гнездо его болезни внутри, где он ощущает сильнейшие и мучительнейшие боли, нежели в шее, и мне стоило большого труда удержать его, чтобы он не выругал докторов своих в глаза.
Вообще он был терпелив, но из себя выходил, лишь только речь касалась его лечения. Я ничего не знал еще о его прежней жизни и о настоящем состоянии его души. Но по следующему поводу открылся он мне совершенно, и с тех пор был искренен и откровенен со мною до самой смерти. Вследствие ли увеличивающейся слабости, или по другой причине, ему стало трудно читать мелкую печать принесенной мною Библии, и потому он просил меня дать ему другую крупной печати. Я принес ему экземпляр Библии в четвертку порядочной толщины. Смеясь, он взял ее в руки, сказав: «Если бы года полтора тому назад подал мне бы тебя кто-нибудь, то я швырнул бы тобою ему в голову!» Удивленный этим, я с просил его: Разве Библия была вам так ненавистно?» – «Тогда да – сказал он – а теперь она мое единственное утешение и радость». Тут, без всякого вызова с моей стороны, рассказал он следующее: он родился в одном из больших городов Саксонии, от весьма благочестивых родителей, получил хорошее школьное образование, учился даже по-латыни, но по смерти отца должен был заняться портняжным ремеслом. Во время своих странствий, увлеченный разговорами, примерами и книгами, научился он сначала пренебрегать христианскою религией, а потом и смеяться над нею. В течение 36 лет величайшим наслаждением было для него осмеять Библию и ее почитателей при всяком удобном случае, что ему часто и удавалось между себе равными (он был остроумен и хорошо говорил). В ремесле своем всегда он был счастлив, зарабатывал много денег и вел веселою жизнь. Совесть никогда его не тревожила, до тех пор пока, года три тому назад, не случилось с ним несчастья: однажды был он в весьма разгульном обществе, верстах в шестнадцати от дома; на возвратном пути оттуда ночью на третьей версте опрокинулась его повозка, и он сломал себе ногу. В это мгновение показалось ему, что как бы громовой голос раздался в ушах его: «Это тебе за грехи твои!» Тут пробудилась его совесть, он испытывал адские муки, и хотя ему оставалось проехать до дома еще 14 верст, но от сильного страха он не чувствовал даже боли в сломленной ноге. Пока лечилась его нога, принимал он наилучшие намерения исправиться и давал торжественные клятвы в том, но по выздоровлении случилось с ним точно так, как описывается в Евангелии – он стал всемеро хуже прежнего. «Теперь ясно мне – продолжал он – что я бы погиб навеки, если бы милосердие Божие не послало мне, без всякой видимой причины, теперешнюю мою болезнь, за которую я и благодарю Бога, с тех пор, как узнал, что она неизлечима. Господь дарует мне так много терпения, что я могу переносить свои страдания даже с радостью, и бывают минуты, когда я своей шейной опухоли не отдал бы и за королевство, владение коим сделало бы меня только более достойным осуждения, тогда как теперь я почти не сомневаюсь в своем вечном блаженстве». С этого разговора сердце его стало предо мною раскрытою книгою. Описание его душевного состояния и всего, что происходило в нем в мое отсутствие, всякий раз как я приходил, представляло верную картину человеческого сердца, так легко переходящего от отчаяния к упорству и наоборот. Его терпение и радость в страдании приметно возрастали; часто радостно всплескивал он руками, восклицая: «С императором не поменяюсь!», и благодарил, и славил Бога за свои страдания, ставшие средством к его спасению. Все, что он в молодости слышал и учил, пробудилось теперь в нем. При всяком моем посещении приятно удивлял он меня то песнею церковною, то библейским изречением, то учением веры, заученным им в молодости; память его была так хороша, что длиннейшие песни и целый ряд изречений он мог пересказывать без ошибки, как бы читая их по книге. Это заставило меня более обратить внимания в нашей приходской школе на заучивание библейских изречений и главнейших церковных песен. Если 36-летняя греховная жизнь во вражде с Богом не могла задушить этого нетленного семени, то, нимало не откладывая, должно стараться насадить его в сердце дитяти, сколько оно может вместить его, и полагаться на обетование Господа, что слово Его не возвратится к Нему тщетным, не совершив всего того, на что оно было послано (Ис.55:11). Для большей части детей это будет и нетрудно; надо дать только им заметить, что это нам приятно, хвалить прилежных и пр. – и они сами затверживают их в свободные часы; я право не знаю, когда они это делают – в школе не назначено для этого свободного часа – и однако же каждую неделю знают воскресное евангелие, а некоторые и более 80 церковных песен. Во всяком случае время на то они найдут, если захотят, охоту же к тому легко возбудить в них, коль скоро обучение Закону Божию не остается простым делом памяти, но принимается ими к сердцу, что можно заметить и по тому уже, что они с радостью ожидают часов Закона Божия, внимательно слушают и отвечают обдуманно, а не как попало.
Х. жил еще много месяцев, постоянно приготовляясь к смерти. Святое причастие принимал он часто, и всякий раз всё с большею благодатью. Он и Г. приобрели значительное влияние над прочими больными, к великой пользе для последних. Они утешали их, увещевали, обличали и действовали в особенности своим дружелюбием и терпением.
После 18-месячных страданий приблизился наконец Х. к прекрасной и назидательной кончине. В понедельник на первой неделе поста Х., Г. и еще один молодой человек, лежавший с ними в одной палате, приняли святое причастие, и уже в следующую пятницу сказал мне Х.: «Духовный отец мой, дайте мне завтра святого причастия, потому что завтра я отойду». – «Разве вы наверное знаете это, любезный Х.?» – спросил я. «Наверное, любезный господин пастор. Не откажите мне в моей просьбе!» бес сомнения я обещал ее исполнить. В субботу отправился я в больницу, предложив сопутствовать мне жившему у меня кандидату богословия. Х. принял святое причастие, не взирая на слабость свою, стоя. Нельзя было смотреть на него без жалости: тонкая, поблекшая кожа обтягивала одни кости, тем разительнее выдавалась огромная шейная опухоль, висевшая до груди. Причастив его и тихо помолившись, взглянул я на него. Со сжатыми руками и обращенным к верху взором, с истинно просветленным и сияющим лицом стоял он, тихо шевеля губами и, конечно, молясь в духе и истине. Я кивнул присутствующим, чтобы они не мешали ему, и все с умилением и участием устремили на него взор, поддерживая молитву его в духе. Это торжественное безмолвие длилось довольно долго. Наконец Х. подошел ко мне, протянул мне руку, поблагодарил меня за все оказанное ему мною участие и просил меня не отказать ему в последней просьбе; я, безусловно, обещал ему то. Он попросил тогда меня уговорить докторов анатомировать его после смерти. «Это будет сделано и без нашей просьбы», – возразил я. «Да, – сказал он, – я знаю, они вырежут шейный нарост, чтобы приготовить из него, быть может, анатомический препарат. Но я хочу, чтобы убедились, что шейная опухоль моя – вещь второстепенная, но что настоящее седалище моей болезни , причинявшей мне несказанные страдания и доведшие меня наконец до смерти, было в нижней части живота, в чем доктора никогда не хотели мне поверить». Я обещал исполнить его желание, коль скоро он умрет; но заметил ему, что вовсе не считаю его близким к смерти, так как положение его в последнее время несколько улучшилось. «Ну, вы увидите – сказал он – сегодня же я отойду к Господу». Тут поблагодарил он кандидата за то, что он присутствовал при причастии его и, конечно, молился за него. Так простился он со всеми больными и с прислужником, подал всем руку и поблагодарил каждого за оказанную ему любовь. Я попросил Г. тотчас послать за мною, если бы случилось что-либо, что подтвердило бы мнение Х. о его близкой кончине, обещал прислужнику добрую на водку, если он поторопится позвать меня, и, вернувшись домой, не приказал отпрягать лошадей, чтобы, в случае нужды, тотчас же поспешить к умирающему.
Весь день Х. был очень весел, говорил о своем скором освобождении и прочем. Когда вечером прислужник приготовил ему постель и он лег в нее, то долго не мог уложить свою голову так, чтобы ему легче было дышать. Так давно уже с ним было, и часто по четверти часа возился он со своею опухолью, прежде нежели успевал уложить ее так, чтобы она хотя немного пропускала ему воздух в горло но на этот раз это никак ему не удавалось. Это раздосадовало его, и он укорял прислужника, что именно сегодня так дурно приготовил ему постель. Г. попросил его встать, предлагая поправить ему постель. Легши в нее снова, он воскликнул: «Такой постели еще у меня не было в течение всей моей болезни, я лежу, как в здоровые дни!» доктора всё еще утверждали, что он умрет от удушья. Хрипенье и свист, которыми сопровождалось его дыхание более 9 месяцев, совершенно прекратились; он чувствовал себя, по собственным словам его, очень хорошо, и непременно хотел поцеловать Г. руку за то, что он ему так хорошо приготовил постель, что тот ему и должен был наконец позволить, видя настойчивость больного. «Прочитайте мне теперь что-нибудь из церковных песен». – «Что же?» – спросил Г. «Дайте, я сам отыщу». Он подал ему книгу, и Х. выбрал одну из предсмертных песен. Г. прочел ее, и когда кончил, – «Еще раз!» – попросил его Х. «Сейчас», – сказал Г. и, выйдя, послал за мною. Я приехал минут через двадцать и нашел Г. читающим, а Х. тихо дышащим и уже без языка; но казалось, он еще слышал. Я начал тут молиться медленно и громко, но не мог убедиться, слышит ли он меня. Все тише, слабее и прерывистее становилось дыхание больного, пока совершенно не прекратилось. Так уснул он, как ребенок на груди матери! (При вскрытии трупа все кишки найдены были прекрасного пурпурового цвета, а селезенка во многих местах проеденною насквозь). Выражение лица не только было спокойно, но и прекрасно. Мир, который ощущала душа его, покидая свою земную оболочку, явственно отпечатался на этих безжизненных чертах.
[/FONT][/SIZE]
Изменено:
prognozz - 11.07.2015 21:26:04